Г.К. Честертон
Кусочек мела
Я помню летнее утро, синее и серебряное, когда, с трудом оторвавшись от
привычного ничегонеделанья, я надел какую-то шляпу, взял трость и положил в
карман шесть цветных мелков. Потом я пошел в кухню (которая, как и весь дом,
находилась в одной из деревень Сассекса и принадлежала весьма здравомыслящей
особе). Я спросил хозяйку, нет ли у нее оберточной бумаги. Такая бумага
была, и в преизобилии, но хозяйка не понимала ее назначения. Ей казалось,
что, если вам нужна оберточная бумага, вы собираетесь делать пакеты, а я не
собирался, да и не сумел бы. Она расписала мне прочность искомого материала,
но я объяснил, что собрался рисовать и не забочусь о сохранности рисунков, а
потому, на мой взгляд, важна не прочность, а гладкость, не столь уж важная
для пакетов. Когда хозяйка поняла, чего я хочу, она предложила мне множество
белых листков, думая, что я рисую и пишу на темноватой оберточной бумаге из
соображений экономии. Тогда я попытался передать ей тонкий оттенок мысли,
мне важна не просто оберточная бумага, а самый ее коричневый цвет, который я
люблю, как цвет октябрьских лесов, или пива, или северных рек, текущих по
болотам. Бумага эта воплощает сумрак самых трудных дней творенья, проведите
по ней мелком - и золотые искры огня, кровавый пурпур, морская зелень
яростными первыми звездами встанут из дивного мрака. Все это я походя
объяснил хозяйке и положил бумагу в карман, к мелкам и чему-то еще. Надеюсь,
каждый из вас задумывался над тем, какие древние, поэтичные вещи носим мы в
кармане - перочинный нож, например, прообраз человеческих орудий,
меч-младенец. Как-то я хотел написать стихи о том, что ношу в кармане. Но
все было некогда, да и прошло время эпоса.
Я взял палку и нож, мелки и бумагу и направился к холмам. Карабкаясь на
них, я думал о том, что они выражают самое лучшее в Англии, ибо они и
могучи, и мягки. Подобно ломовой лошади и крепкому буку, они прямо в лицо
нашим злым, трусливым теориям заявляют, что сильные милостивы. Я смотрел на
ландшафт, умиротворенный, как здешние домики, но силой своей превосходящий
землетрясение. Деревням в огромной долине ничто не угрожало, они стояли
прочно, на века, хотя земля поднималась над ними гигантской волною.
Минуя кручи, поросшие травой, я искал, где бы присесть. Только не
думайте, что я хотел рисовать с натуры. Я собирался изобразить дьяволов и
серафимов, и древних слепых богов, которых почитал когда-то человек, и
святых в сердитых багровых одеждах, и причудливые моря, и все священные или
чудовищные символы, которые так хороши, когда их рисуешь ярким мелком на
оберточной бумаге. Их приятней рисовать, чем природу; к тому же рисовать их
легче. На соседний луг забрела корова, и обычный художник запечатлел бы ее,
но у меня никак не получаются задние ноги. Вот я и нарисовал душу коровы,
сверкавшую передо мною в солнечном свете; она была пурпурная, серебристая, о
семи рогах и таинственная, как все животные. Но если я не сумел ухватить
лучшее в ландшафте, ландшафт разбудил лучшее во мне. Вот в чем ошибка тех,
кто считает, будто поэты, жившие до Вордсворта, не замечали природы, ибо о
ней не писали.
Они писали о великих людях, а не о высоких холмах, но сидели при этом
на холме. Они меньше рассказывали о природе, но лучше впитывали ее. Белые
одежды девственниц они писали слепящим снегом, на который смотрели весь
день; щиты паладинов - золотом и багрянцем геральдических закатов. Зелень
бессчетных листьев претворялась в одежды Робин Гуда, лазурь полузабытых
небес - в одежды Богоматери. Вдохновение входило в их душу солнечным лучом и
претворялось в облик Аполлона.
Когда я сидел и рисовал нелепые фигуры на темной бумаге, я начал
понимать, к великому своему огорчению, что забыл один мелок, самый нужный.
Обшарив карманы, я не нашел белого мела. Те, кому знакома философия (или
религия), воплощенная в рисовании на темном фоне, знают, что белое
положительно и очень важно. Одна из основных истин, сокрытых в оберточной
бумаге, гласит, что белое - это цвет; не отсутствие цвета, а определенный,
сияющий цвет, яростный, как багрянец, и четкий, как чернота. Когда наш
карандаш доходит до красного каления, мы рисуем розы; когда он доходит до
белого каления, мы рисуем звезды. Одна из двух или трех вызывающих истин
высокой морали, скажем, истинного христианства, именно в том, что белое -
самый настоящий цвет. Добродетель - не отсутствие порока и не бегство от
нравственных опасностей; она жива и неповторима, как боль или сильный запах.
Милость - не в том, чтобы не мстить или не наказывать, она конкретна и ярка,
словно солнце; вы либо знаете ее, либо нет. Целомудрие - не воздержание от
распутства; оно пламенеет, как Жанна д'Арк. Бог рисует разными красками, но
рисунок его особенно ярок (я чуть не сказал - особенно дерзок), когда он
рисует белым. В определенном смысле наш век это понял и выразил в своей
унылой одежде. Если бы белое было для нас пустым и бесцветным, мы
употребляли бы его, а не черное и не серое, для нашего траурного костюма. Мы
встречали бы дельцов в незапятнанно-белых сюртуках и в цилиндрах, подобных
лилиям; а мы не встречаем.
Тем не менее мела не было.
Я сидел на холме и горевал. Ближе Чичестера города не было, да и там
навряд ли нашлась бы лавка художественных принадлежностей. А без белого мои
дурацкие рисунки становились такими же пресными и бессмысленными, каким был
бы мир без хороших людей. И вдруг я вспомнил и захохотал, и хохотал снова и
снова, так что коровы уставились на меня и созвали совещание. Представьте
человека, который не может наполнить в Сахаре песочные часы. Представьте
ученого, которому в океане не хватает соленой воды для опытов. Я сидел на
огромном складе мела. Все тут было из мела. Мел громоздился на мел до неба.
Я отломил кусочек уступа, на котором сидел; он был не так жирен, как мелок,
но свое дело он делал. А я стоял, стоял и радовался, понимая, что Южная
Англия не только большой полуостров, и традиции, и культура. Она - много
лучше. Она - кусок белого мела.
Кусочек мела
Я помню летнее утро, синее и серебряное, когда, с трудом оторвавшись от
привычного ничегонеделанья, я надел какую-то шляпу, взял трость и положил в
карман шесть цветных мелков. Потом я пошел в кухню (которая, как и весь дом,
находилась в одной из деревень Сассекса и принадлежала весьма здравомыслящей
особе). Я спросил хозяйку, нет ли у нее оберточной бумаги. Такая бумага
была, и в преизобилии, но хозяйка не понимала ее назначения. Ей казалось,
что, если вам нужна оберточная бумага, вы собираетесь делать пакеты, а я не
собирался, да и не сумел бы. Она расписала мне прочность искомого материала,
но я объяснил, что собрался рисовать и не забочусь о сохранности рисунков, а
потому, на мой взгляд, важна не прочность, а гладкость, не столь уж важная
для пакетов. Когда хозяйка поняла, чего я хочу, она предложила мне множество
белых листков, думая, что я рисую и пишу на темноватой оберточной бумаге из
соображений экономии. Тогда я попытался передать ей тонкий оттенок мысли,
мне важна не просто оберточная бумага, а самый ее коричневый цвет, который я
люблю, как цвет октябрьских лесов, или пива, или северных рек, текущих по
болотам. Бумага эта воплощает сумрак самых трудных дней творенья, проведите
по ней мелком - и золотые искры огня, кровавый пурпур, морская зелень
яростными первыми звездами встанут из дивного мрака. Все это я походя
объяснил хозяйке и положил бумагу в карман, к мелкам и чему-то еще. Надеюсь,
каждый из вас задумывался над тем, какие древние, поэтичные вещи носим мы в
кармане - перочинный нож, например, прообраз человеческих орудий,
меч-младенец. Как-то я хотел написать стихи о том, что ношу в кармане. Но
все было некогда, да и прошло время эпоса.
Я взял палку и нож, мелки и бумагу и направился к холмам. Карабкаясь на
них, я думал о том, что они выражают самое лучшее в Англии, ибо они и
могучи, и мягки. Подобно ломовой лошади и крепкому буку, они прямо в лицо
нашим злым, трусливым теориям заявляют, что сильные милостивы. Я смотрел на
ландшафт, умиротворенный, как здешние домики, но силой своей превосходящий
землетрясение. Деревням в огромной долине ничто не угрожало, они стояли
прочно, на века, хотя земля поднималась над ними гигантской волною.
Минуя кручи, поросшие травой, я искал, где бы присесть. Только не
думайте, что я хотел рисовать с натуры. Я собирался изобразить дьяволов и
серафимов, и древних слепых богов, которых почитал когда-то человек, и
святых в сердитых багровых одеждах, и причудливые моря, и все священные или
чудовищные символы, которые так хороши, когда их рисуешь ярким мелком на
оберточной бумаге. Их приятней рисовать, чем природу; к тому же рисовать их
легче. На соседний луг забрела корова, и обычный художник запечатлел бы ее,
но у меня никак не получаются задние ноги. Вот я и нарисовал душу коровы,
сверкавшую передо мною в солнечном свете; она была пурпурная, серебристая, о
семи рогах и таинственная, как все животные. Но если я не сумел ухватить
лучшее в ландшафте, ландшафт разбудил лучшее во мне. Вот в чем ошибка тех,
кто считает, будто поэты, жившие до Вордсворта, не замечали природы, ибо о
ней не писали.
Они писали о великих людях, а не о высоких холмах, но сидели при этом
на холме. Они меньше рассказывали о природе, но лучше впитывали ее. Белые
одежды девственниц они писали слепящим снегом, на который смотрели весь
день; щиты паладинов - золотом и багрянцем геральдических закатов. Зелень
бессчетных листьев претворялась в одежды Робин Гуда, лазурь полузабытых
небес - в одежды Богоматери. Вдохновение входило в их душу солнечным лучом и
претворялось в облик Аполлона.
Когда я сидел и рисовал нелепые фигуры на темной бумаге, я начал
понимать, к великому своему огорчению, что забыл один мелок, самый нужный.
Обшарив карманы, я не нашел белого мела. Те, кому знакома философия (или
религия), воплощенная в рисовании на темном фоне, знают, что белое
положительно и очень важно. Одна из основных истин, сокрытых в оберточной
бумаге, гласит, что белое - это цвет; не отсутствие цвета, а определенный,
сияющий цвет, яростный, как багрянец, и четкий, как чернота. Когда наш
карандаш доходит до красного каления, мы рисуем розы; когда он доходит до
белого каления, мы рисуем звезды. Одна из двух или трех вызывающих истин
высокой морали, скажем, истинного христианства, именно в том, что белое -
самый настоящий цвет. Добродетель - не отсутствие порока и не бегство от
нравственных опасностей; она жива и неповторима, как боль или сильный запах.
Милость - не в том, чтобы не мстить или не наказывать, она конкретна и ярка,
словно солнце; вы либо знаете ее, либо нет. Целомудрие - не воздержание от
распутства; оно пламенеет, как Жанна д'Арк. Бог рисует разными красками, но
рисунок его особенно ярок (я чуть не сказал - особенно дерзок), когда он
рисует белым. В определенном смысле наш век это понял и выразил в своей
унылой одежде. Если бы белое было для нас пустым и бесцветным, мы
употребляли бы его, а не черное и не серое, для нашего траурного костюма. Мы
встречали бы дельцов в незапятнанно-белых сюртуках и в цилиндрах, подобных
лилиям; а мы не встречаем.
Тем не менее мела не было.
Я сидел на холме и горевал. Ближе Чичестера города не было, да и там
навряд ли нашлась бы лавка художественных принадлежностей. А без белого мои
дурацкие рисунки становились такими же пресными и бессмысленными, каким был
бы мир без хороших людей. И вдруг я вспомнил и захохотал, и хохотал снова и
снова, так что коровы уставились на меня и созвали совещание. Представьте
человека, который не может наполнить в Сахаре песочные часы. Представьте
ученого, которому в океане не хватает соленой воды для опытов. Я сидел на
огромном складе мела. Все тут было из мела. Мел громоздился на мел до неба.
Я отломил кусочек уступа, на котором сидел; он был не так жирен, как мелок,
но свое дело он делал. А я стоял, стоял и радовался, понимая, что Южная
Англия не только большой полуостров, и традиции, и культура. Она - много
лучше. Она - кусок белого мела.
